Судьба генерала Чарльза Джорджа Гордона

Долгая и знаменитая оборона Хартума никогда не будет забыта. То, что один человек, европеец среди африканцев, христианин среди мусульман, своим гением смог воодушевить 7000 чернокожих солдат и вдохнуть отвагу в сердца 30 000 жителей города, известных своим малодушием, и, невзирая на недостаток средств и другие препятствия, организовать решительное сопротивление все более активно действующему врагу, который, несмотря на свою жестокость, был готов принять капитуляцию, и оборонять город в течение 317 дней, - все это является событием, не имеющим параллелей в истории. И легко понять, что никто никогда не опишет все произошедшее интереснее, чем это сделал сам генерал в своих знаменитых “Хартумских журналах”.

Возможно, именно потому, что Гордона не интересовало расположение людей, он с такой легкостью его добивался. Еще до того, как заканчивается первая из шести частей, на которые поделен Журнал, читатель уже оказывается покорен. Он начинает видеть мир глазами Гордона. С ним он смеется над дипломатами; поливает презрением правительство; выражает недовольство - возможно, и беспричинное - действиями некоего майора Китчинера в Службе разведки, информация которого затерялась или не была во время сообщена; испытывает недовольство неумелыми действиями нерегулярных отрядов Шайгийа; интересуется жизнью индюка и его гарема с четырьмя женами; смеется над “черными неряхами”, впервые увидевшими свое лицо в зеркале. Когда повествование подходит к концу, ни один британец не может без дрожи читать последние слова: “Теперь заметьте: если экспедиционный корпус - я прошу не более чем двести солдат - не подойдет в течение десяти дней, город может пасть; я сделал все, что было в моих силах для чести нашей родины. Прощайте”. Здесь нет места напрасным сожалениям и тщетным выводам. Повествование прерывается. Опасности, которым подвергался Гордон, более не записываются. читать текст полностью

Наверно, лучшая книга о Второй Мировой войне

Гибель авианосца "Лексингтон" 8 мая 1942 г. в описании американского адмирала Фредерика Шермана (Frederick Carl Sherman) (1888 - 1957), командовавшего этим кораблем.

Корабль неподвижно стоял на месте. Давление в пожарной магистрали упало, и мы не могли бороться с огнем. Я приказал стоявшему у нашего борта эскадренному миноносцу передать нам шланги, но пожарные помпы на малых кораблях в начале войны были настолько маломощными, что вода поступала буквально по каплям. Нам казалось просто чудовищным, что мы ничего не можем сделать, чтобы спасти свой корабль.
В это время, около 17.00, адмирал Фитч, хладнокровный и рассудительный, наклонился с флагманского мостика и сказал мне, чтобы я лучше "убрал ребят с корабля". Это было очень тяжело, но, видимо, больше ничего не оставалось. С большой неохотой я дал приказание покинуть корабль. Это было самое трудное, что я когда-либо делал. Тем не менее, если мы не могли предотвратить гибель Lexington, спасение его экипажа становилось задачей самой большой важности.
Офицеры и матросы, так же как и я, не хотели покидать корабль. Нам пришлось заставлять их сделать это. Большая часть раненых была передана на стоявший у нашего борта эскадренный миноносец, остальные спускались прямо в шлюпки, присланные с других кораблей. Часть личного состава, которой пришлось дожидаться своей очереди спускаться с корабля, пошла вниз в кладовую, где пока не было пожара. Они наполнили свои шлемы мороженым и, стоя на палубе, поедали его. С бортов были спущены концы, по которым матросы должны были спускаться в воду. Некоторые из них, прежде чем покинуть корабль, аккуратно устанавливали на палубе свои ботинки, как будто они еще собирались вернуться. Не было ни малейшей паники или беспорядка. Я гордился ими.
Наконец, как раз к моменту захода солнца, весь экипаж покинул корабль. Поверхность воды вокруг авианосца была усеяна пловцами. Шлюпки с кораблей нашего эскорта, крейсеров и эскадренных миноносцев подбирали людей и передавали их на другие корабли. После последнего осмотра, чтобы убедиться, что на авианосце никто не остался, я пошел с коммандером Селигменом на корму. Там я приказал ему покинуть корабль, так как оставаться на корабле последним было моим долгом и моей привилегией. Он прыгнул в воду. Я остался один на огромном корабле.

Пока я стоял там, в средней части авианосца около подъемника произошел сильнейший взрыв. Самолеты и разнообразные обломки взлетели высоко в воздух. Нырнув под край полетной палубы, чтобы укрыться от падавших предметов, я решил, что пора уходить, и соскользнул по канату в воду, где должен был дожидаться, пока меня не подберет шлюпка. Было уже темно, когда я прибыл на крейсер Minneapolis. Горевший Lexington являл собой величественное зрелище. К этому времени весь его личный состав был уже подобран из воды и находился на борту крейсеров и эскадренных миноносцев. Адмирал Флетчер приказал командиру эскадренного миноносца Phelps потопить Lexington торпедами. Phelps вышел на позицию и выстрелил четыре торпеды. Они попали в корабль и взорвались с глухим грохотом. Разбитый корабль начал оседать, медленно погружаясь в воду, словно неохотно отказывался от борьбы. Корабль погрузился в воду на ровном киле с гордо реявшим государственным флагом и еще развевавшимся на ноке рея последним флажным сигналом "Я покидаю корабль". Когда он скрылся из виду, раздался сильнейший подводный взрыв его артиллерийских погребов. Это был конец авианосца Lexington.

Фредерик Шерман. Война на Тихом океане. Авианосцы в бою. М.:АСТ, 2002. С. 126-128

Так Lexington выглядел за год до гибели

Берестяная грамота

Слово добро от Фоме к Иесифу, цто позвал тебе Сава, зде суду неть.
"Привет от Фомы Есифу. Что [касается того, что] тебя вызвал [на суд] Савва, то здесь суда нет".
новгородская берестяная грамота № 14 (20-е годы XV века) с сайта Gramoty.ru
перевод из книги Зализняк А.А. Древненовгородский диалект. М.:Языки славянской культуры, 2004. С. 646

Питирим Сорокин. Социология революции

Помимо деформации поведения, революция изменяет биологический состав революционного населения, с одной стороны, с другой — процессы рождаемости, смертности и брачности последнего.
Совокупность этих изменений вкратце сводится к следующему:

1. Революция уменьшает количество населения и задерживает его прирост.
2. Революция обычно ведет к повышению кривой смертности, к понижению кривой рождаемости и в большинстве случаев (но не всегда) к повышению кривой брачности. Если кривая рождаемости падает мало, то кривая смертности поднимается резко, так что в итоге естественный прирост населения неизменно уменьшается.
3. Революция представляет орудие селекции «шиворот-навыворот». Она убивает «лучшие» по своим наследственным свойствам элементы населения и способствует выживанию «худших» элементов. В ней гибнут, главным образом, люди биологически наиболее здоровые, энергетически — трудоспособные; психически — самые волевые, талантливые и умственно-развитые; морально — наиболее устойчивые, обладающие прочными нравственными рефлексами.
4. Убивая их, в их лице революция убивает и носителей этих наследственных свойств, производителей соответствующего потомства, а следовательно, она ухудшает «биологически наследственный фонд положительных свойств народа», способствует его деградации и вырождению.
5. К тому же самому результату она ведет и посредством ухудшения жизнеспособности и здоровья выживающих элементов населения.

Все эти эффекты революции, при равенстве прочих условий, тем резче выявляются, чем революция кровавее, длительнее и острее.

Сорокин П. Социология революции. М.: РОССПЭН, 2005.
Очерк второй. Влияние революции на состав населения, его смертность, рождаемость и брачность. С. 183-184